Неточные совпадения
Тут человек идет рядом с природой, с временами года, соучастник и
собеседник всему, что совершается в творенье.
— Он вознаградил себя за потерю коня и отомстил, — сказал я, чтоб вызвать мнение моего
собеседника.
Я отошел подальше и украдкой стал наблюдать за ней: она отвернулась от своего
собеседника и зевнула два раза.
— Не хотите ли подбавить рому? — сказал я своему
собеседнику. — У меня есть белый из Тифлиса; теперь холодно.
Признаюсь, я испугался, хотя мой
собеседник очень был занят своим завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные, если б неравно Грушницкий отгадал истину; но, ослепленный ревностью, он и не подозревал ее.
Положим, это было бы физически и возможно, но ей морально невозможен отъезд: сначала она пользовалась только прежними правами дружбы и находила в Штольце, как и давно, то игривого, остроумного, насмешливого
собеседника, то верного и глубокого наблюдателя явлений жизни — всего, что случалось с ними или проносилось мимо их, что их занимало.
Перед ней самой снималась завеса, развивалось прошлое, в которое до этой минуты она боялась заглянуть пристально. На многое у ней открывались глаза, и она смело бы взглянула на своего
собеседника, если б не было темно.
«Что они такое говорят обо мне?» — думал он, косясь в беспокойстве на них. Он уже хотел уйти, но тетка Ольги подозвала его к столу и посадила подле себя, под перекрестный огонь взглядов всех
собеседников.
Между
собеседниками по большей части царствует глубокое молчание: все видятся ежедневно друг с другом; умственные сокровища взаимно исчерпаны и изведаны, а новостей извне получается мало.
— Да целы ли те… салазки-то? — едва от смеха выговорил один из
собеседников.
— Да, светская дама! — заметил один из
собеседников. — В третьем году она и с гор выдумала кататься, вот как еще Лука Савич бровь расшиб…
Полгода прожили Ильинские в Париже: Штольц был ежедневным и единственным их
собеседником и путеводителем.
В глазах
собеседников увидишь симпатию, в шутке искренний, не злобный смех…
— Но ты не ошибаешься? Ты знаешь, о чем мы говорим? — проговорил Левин, впиваясь глазами в своего
собеседника. — Ты думаешь, что это возможно?
Сейчас же, еще за ухой, Гагину подали шампанского, и он велел наливать в четыре стакана. Левин не отказался от предлагаемого вина и спросил другую бутылку. Он проголодался и ел и пил с большим удовольствием и еще с большим удовольствием принимал участие в веселых и простых разговорах
собеседников. Гагин, понизив голос, рассказывал новый петербургский анекдот, и анекдот, хотя неприличный и глупый, был так смешон, что Левин расхохотался так громко, что на него оглянулись соседи.
Уже раз взявшись за это дело, он добросовестно перечитывал всё, что относилось к его предмету, и намеревался осенью ехать зa границу, чтоб изучить еще это дело на месте, с тем чтобы с ним уже не случалось более по этому вопросу того, что так часто случалось с ним по различным вопросам. Только начнет он, бывало, понимать мысль
собеседника и излагать свою, как вдруг ему говорят: «А Кауфман, а Джонс, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их. Прочтите; они разработали этот вопрос».
Степан Аркадьич был бы для него самый приятный
собеседник, но он ехал, как он говорил, на вечер, в действительности же в балет.
Лишившись
собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь доказать ему, что всё затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать свойств, привычек нашего рабочего; но помещик был, как и все люди, самобытно и уединенно думающие, туг к пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к своей.
Анна говорила не только естественно, умно, но умно и небрежно, не приписывая никакой цены своим мыслям, а придавая большую цену мыслям
собеседника.
Сергей Иванович, умевший, как никто, для окончания самого отвлеченного и серьезного спора неожиданно подсыпать аттической соли и этим изменять настроение
собеседников, сделал это и теперь.
― Без этого нельзя следить, ― сказал Песцов, обращаясь к Левину, так как
собеседник его ушел, и поговорить ему больше не с кем было.
— Смотрю я на вас, мои юные
собеседники, — говорил между тем Василий Иванович, покачивая головой и опираясь скрещенными руками на какую-то хитро перекрученную палку собственного изделия, с фигурой турка вместо набалдашника, — смотрю и не могу не любоваться. Сколько в вас силы, молодости, самой цветущей, способностей, талантов! Просто… Кастор и Поллукс! [Кастор и Поллукс (они же Диоскуры) — мифологические герои-близнецы, сыновья Зевса и Леды. Здесь — в смысле: неразлучные друзья.]
На другой день после своего возвращения Пантелей Еремеич призвал к себе Перфишку и, за неимением другого
собеседника, принялся рассказывать ему — не теряя, конечно, чувства собственного достоинства и басом, — каким образом ему удалось отыскать Малек-Аделя.
Я согласился. Толстый рыжий самовар в четвертый раз появился на столе. Я достал бутылку рому. Я не ошибся, приняв моего
собеседника за мелкопоместного дворянина. Звали его Петром Петровичем Каратаевым.
Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавлявшим его от неприятного
собеседника.
За стеклами его очков холодно блестели голубовато-серые глаза, он смотрел прямо в лицо
собеседника и умел придать взгляду своему нечто загадочное.
Слова Туробоева укрепляли подозрения Клима: несомненно, человек этот обозлен чем-то и, скрывая злость под насмешливой небрежностью тона, говорит лишь для того, чтоб дразнить
собеседника.
Держа в руках чашку чая, Варвара слушала ее почтительно и с тем напряжением, которое является на лице человека, когда он и хочет, но не может попасть в тон
собеседника.
— Пей! Некорректно быть трезвым, когда
собеседник пьян. Выпьем, например, за женщин, продающих красоту свою на растление мужеподобным скотам.
За чаем Клим говорил о Метерлинке сдержанно, как человек, который имеет свое мнение, но не хочет навязывать его
собеседнику. Но он все-таки сказал, что аллегория «Слепых» слишком прозрачна, а отношение Метерлинка к разуму сближает его со Львом Толстым. Ему было приятно, что Нехаева согласилась с ним.
Тот снова отрастил до плеч свои ангельские кудри, но голубые глаза его помутнели, да и весь он выцвел, поблек, круглое лицо обросло негустым, желтым волосом и стало длиннее, суше. Говоря, он пристально смотрел в лицо
собеседника, ресницы его дрожали, и казалось, что чем больше он смотрит, тем хуже видит. Он часто и осторожно гладил правой рукою кисть левой и переспрашивал...
«Кажется, он пьянеет», — соображал Самгин, а его
собеседник продолжал пониженным, отсыревшим голосом...
— Я государству — не враг, ежели такое большое дело начинаете, я землю дешево продам. — Человек в поддевке повернул голову, показав Самгину темный глаз, острый нос, седую козлиную бородку, посмотрел, как бородатый в сюртуке считает поданное ему на тарелке серебро сдачи со счета, и вполголоса сказал своему
собеседнику...
— И умеют одевать идеи, как женщин, — добавил его
собеседник, носатый брюнет, причесанный под Гоголя; перестав шелестеть бумагами, он прижал их ладонью и, не слушая
собеседника, заговорил гневно, громко...
— То есть — как это отходят? Куда отходят? — очень удивился
собеседник. — Разве наукой вооружаются не для политики? Я знаю, что некоторая часть студенчества стонет: не мешайте учиться! Но это — недоразумение. Университет, в лице его цивильных кафедр, — военная школа, где преподается наука командования пехотными массами. И, разумеется, всякая другая военная мудрость.
— Грабеж среди белого дня, — бормотал стрелок, Самгин промолчал, он не нуждался в
собеседнике.
Собеседник понял это и, дойдя до поворота в другую улицу, насмешливо выговорил...
Несколько секунд Безбедов молчал, разглядывая
собеседника, его голубые стеклянные зрачки стали как будто меньше, острей; медленно раздвинув толстые губы в улыбку, он сказал...
А другой человек, с длинным лицом, в распахнутой шубе, стоя на углу Кузнецкого моста под фонарем, уговаривал
собеседника, маленького, но сутулого, в измятой шляпе...
В конце концов художественная литература являлась пред ним как
собеседник неглупый, иногда — очень интересный,
собеседник, с которым можно было спорить молча, молча смеяться над ним и не верить ему.
Поутру пришли меня звать от имени Пугачева. Я пошел к нему. У ворот его стояла кибитка, запряженная тройкою татарских лошадей. Народ толпился на улице. В сенях встретил я Пугачева: он был одет по-дорожному, в шубе и в киргизской шапке. Вчерашние
собеседники окружали его, приняв на себя вид подобострастия, который сильно противуречил всему, чему я был свидетелем накануне. Пугачев весело со мною поздоровался и велел мне садиться с ним в кибитку.
Наконец хмель начал одолевать
собеседников.
Сие ласковое обещание и надежда найти лакомый пирог ускорили шаги
собеседников, и они благополучно прибыли в барский дом, где стол был уже накрыт и водка подана.
Я так и ждал, что он начнет таскать
собеседников, хотя никто в этом надобности и не чувствовал.
Переход от качки и холода к покою и теплу был так ощутителен, что я с радости не читал и не писал, позволял себе только мечтать — о чем? о Петербурге, о Москве, о вас? Нет, сознаюсь, мечты опережали корабль. Индия, Манила, Сандвичевы острова — все это вертелось у меня в голове, как у пьяного неясные лица его
собеседников.
Здесь Бен показал себя и живым
собеседником: он пел своим фальцетто шотландские и английские песни на весь Устер, так что я видел сквозь жалюзи множество глаз, смотревших с улицы на наш пир.
Неимоверный хохот поднялся между Накамурой и другими японскими
собеседниками.
Накамура,
собеседники его и два переводчика стали заглядывать в книгу, чтоб узнать, как попало туда имя губернатора.
— «Это очень хорошо; у меня есть черный…» — «Прекрасно!» — заметил
собеседник.
Мы дошли до какого-то вала и воротились по тропинке, проложенной по берегу прямо к озерку. Там купались наши, точно в купальне, под сводом зелени. На берегу мы застали живописную суету: варили кушанье в котлах, в палатке накрывали… на пол, за неимением стола.
Собеседники сидели и лежали. Я ушел в другую палатку, разбитую для магнитных наблюдений, и лег на единственную бывшую на всем острове кушетку, и отдохнул в тени. Иногда врывался свежий ветер и проникал под тент, принося прохладу.